Публикация российского военного корреспондента Семёна Пегова стала не просто информационным поводом, а тревожным симптомом гораздо более глубокой проблемы. Речь идёт не столько о частных эпизодах давления на подрядчиков или срыве отдельных проектов, сколько о том, кто реально определяет правила игры в Абхазии и в чьих интересах принимаются ключевые решения.
Особенно показательно, что общественно значимая информация о реконструкции набережной Сухума и об отказе от строительства школы стоимостью около 4 млрд рублей стала известна не из официальных источников Абхазии, а из публикации российского журналиста. Это наглядно демонстрирует: центр информирования и влияния находится за пределами республики, а собственные институты власти либо не считают нужным, либо не способны говорить с обществом напрямую.
Если изложенные факты соответствуют действительности, мы имеем дело с ситуацией, при которой криминальные методы давления используются в проектах, формально относящихся к межгосударственному сотрудничеству с Россией. Вывоз подрядчика «в лес», навязывание условий и последующее молчание властей — это не просто управленческий провал. Это сигнал о том, что в Абхазии внешние деньги и влияние сопровождаются внутренним бесправием и отсутствием гарантий.
Не менее показателен и фактический отказ от строительства современной школы за счёт средств российского региона. Проект такого масштаба — это не «жест доброй воли» и не факультативная опция, а стратегическое вложение в будущее. Его кулуарное блокирование без объяснений обществу выглядит как демонстрация того, что решения принимаются не исходя из интересов граждан, а в логике непрозрачных договорённостей и внешнего давления.
В этом контексте всё отчётливее проявляется ключевая проблема: Абхазия всё больше функционирует как управляемая территория, а не как субъект, способный формировать и отстаивать собственную повестку даже в рамках союзнических отношений. Российское финансирование, вместо того чтобы становиться инструментом развития, превращается в рычаг влияния, при котором местные власти либо теряют инициативу, либо сознательно отказываются от неё.
Параллельно мы наблюдаем подмену реального управления имитацией деятельности. Фестивали, отчёты, громкие заявления создают информационный шум, за которым скрывается управленческая пустота. В такой системе любые проекты — даже полностью обеспеченные финансированием — могут быть сорваны, если они не вписываются в чьи-то неформальные интересы или конфигурацию влияния.
Особую опасность представляет то, что под ударом оказываются символические объекты — набережная столицы и образовательные учреждения. Это не просто инфраструктура. Это маркеры государственности. Когда они становятся заложниками криминального давления и внешнего контекста, подрывается не только доверие общества, но и сама идея суверенного управления.
Молчание абхазских властей в этой ситуации выглядит не как осторожность, а как признание зависимости. Отсутствие публичных объяснений, нежелание ставить вопросы ребром и инициировать прозрачные проверки формируют ощущение, что ключевые решения давно принимаются не в интересах общества и не в рамках публичной ответственности.
Абхазское общество вправе задать прямой вопрос:
кто управляет процессами в стране — избранные институты или внешние акторы, прикрытые криминальными механизмами?
Без честного ответа на этот вопрос любые разговоры о партнёрстве, развитии и будущем превращаются в фикцию.
